February 24th, 2012

Сергей Сумин

100 шедевров литературы...

Вот, в очередной раз порассуждал о Пушкине....http://knigozavr.ru/2012/02/21/sergej-sumin-sto-shedevrov-mirovoj-literatury-andrej-sinyavskij-progulki-s-pushkinym/

А что собственно
 рассуждать, если Синявский лучше всех сказал!!
 Кстати, на этом портале - на Книгозавре -уже около 40 моих рецензий...
Это уже кое-что!

Писатель Родионов.

Всем привет!  Во втором номере альманаха "Графит", который выйдет ориентировочно 25 марта, опубликован замечательный писатель, исследователь смерти и пограничных состояний сознания - Родион.. Я знаю этого монстра литературы уже 15 лет, но когда я его читаю - мне всегда страшно... Итак...

Родион Родионов

И ТЫ – МОЙ

Твёрдо-мёрзлая грязь, которая стала вдруг инееобелёсана, покрывает почву вокруг скромных и нескромных могил. Кладбище безмерно пустынно. Ни одного человеческого колыхания вокруг. Только деревья коряво щупают небо, используя вздутия ветровых гамм. Холодеющий ноябрь шепчет противоречивые ощущения и пронизывает своим безумием тоску живых, что воздевают взгляды к небу, да всё к тому, что жизнь – всего лишь божья плеть, а остальное благо – смерть!
В пространстве, оттенённом замшелыми дубами, царил дух православия. Морозное бесснежие наводило на слезоточивое устремление лучших помыслов человечины к Деве Марии, матери, к которой недороссиянин обращается в скорбновлённом индульгировании, чтобы та умолила сына своего о снизошествии лета и полдника на покрытую инеем и сверкающую луно-лампочным светом, чувствительнейшую оболочку измождённых и неряшливых душ. Дряблая преддекабрьская язва и мокрота распахнула морозильные камеры, превращая солнечный шар в расплывчатую, цвета ёлочной игрушки, похмельную улыбочку маленького, никому не нужного лица, над которым склонилось безмерное, но обозримое по горизонт пространство. Личность оказалась микроскопична и вынуждена была шататься в полном одиночестве по кладбищенской пустоши, промеж мёртвых, обесточенных форм.
В этой жизни собственное я, или нутырь, - явление антиобщественное, и оттого постоянно подвергается осуждению и наказанию. Человек разумный визгливо копошится в пространствах реальности, а мир в свою очередь хищно разглядывает его солнечные утробные устремления.
 «Он не человек, он художник!» - говорили о том, чья подсолнухова душа искала южного и незамысловатого проникновения в жизнь. И он проникал в неё настолько, что уже не находил сил возвратиться из глубин шизофренично- сводчатой штырьчатости! Находящееся в сфере восприятия разума его уже не заботило, как не волновали его заботы и устремления толпы.
 «Зачем вам дороги, к чему поезда,
Оставайтесь здесь, летайте здесь!», -
пел Юрий Шевчук о железнодорожнике, который поставил стрелку в не то состояние, тем самым пустив под откос поезд, полный голубозадых голодальщиков с котлетами вместо глаз.
Илья находился на городском кладбище совершенно не случайно. Он чего-то искал, но думал о Винсенте Ван Гоге. Если день будет удачным, он и его помянёт. Он ещё не знал, кого встретит в этой пустоши, но его внутренний мир пронизывал бархатный луч заходящего солнца, и окружён он был спокойным летним теплом. Илья растянул рот в улыбку и продолжил поиски незнакомки. Хотя бы среди того, что ещё не погубило время.
Мрут люди всё старые, но гибнут и молодые. Обстоятельства их смерти всегда трагичны. Много лиц проплывало мимо ходока, но всё впустую. Всё же Илья продолжал вертеть головой и шагать по огромному, неухоженному могильнику.
Ван Гог не был самоубийцей. Просто в один из так любимых им знойных солнечных дней за ним пришла смерть. Он сосредоточенно смешивал краски, шмякал ими о поверхность холста, всматривался в мир, брал семена его, сеял в себе и взращивал совершенно новые небо и землю. Но из недр подсолнухов за его спиной появилась девушка. Она хотела что-то сказать, но Винсент прогнал её, словно то был собственный разум, требующий пощады, внимания и любви. Она покорно отвернулась и побрела в свою скучную жизнь. По дороге она оборачивалась и с завистью наблюдала страсть. Но вдруг глаза её наполнились тревогой, потому что они увидели триллер. Страсть взмахнула пистолетом и застрелилась, а потом, шатаясь и постанывая, побрела умирать.
Вскоре творца похоронили, а молодость принялась стареть дальше. Не-е-ет, знала теперь она, от скуки не стреляются, а страсть опасна. Но завидовать она не перестала.
Блуждая по кладбищу в поисках той, которая ничего бы ему не дала, кроме безответного общества, впечатляющего своим присутствием где-то под землёй, он продолжал ворошить вселенский мусор, полностью уподобившись «Доктору в Фигерасе, который не ищет абсолютно ничего» - невинное творение Сальвадора Дали.
 «Шокировать публику…» - продолжил он внутренний диалог, согнув ветку и протиснувшись в щель возле шиповника, - «…дело скучное, но вот чем бы шокировать себя? Отнюдь не тем, что сует в рот толпа. Это мероприятие должно быть вне её уровня. Оно может находиться выше и далее в бесконечность, или ниже – в ту же, не менее бесконечность. Поэтому, сегодняшнее моё действо вполне соответствует антиобщественному поведению. Вот я иду. Зачем? Чтобы помянуть какую то усопшую, посмотреть ей в лицо и ничего ей не сказать. Право же не знаю, найду ль?»
И вдруг сердце его застрекотало, а расширившийся зрачок показал – то непонятное стремление, вынудившее Илью покинуть город, привело его к этому месту!
Дешёвый  памятник с крестиком наверху, окружённый низенькой оградкой, остроконечные решётки которой покосились, создавая впечатление раскрывшегося цветка. И вот – фотография под стеклом, ещё сохранившая отголоски цветной печати! Лица почти не разобрать из-за пыли и пятен. Даты – 1967 по 1986. Девятнадцать лет всего. Находится под землёй. Её глаза видели жизнь, которая пряталась впереди и разглядывала её тело неутолимым голодом времени, но сознанию девушки она представлялась жизнью долгой и счастливой.
Чем дольше Илья смотрел на эту мёртвую, тем ближе она ему становилась. Некая связь возникла между ним и фотографией, некие узы теперь связывали их. Когда-то давно он полностью и бесповоротно понял что умер, и сказал своему отражению в зеркале: живому  - живое, а мёртвому - мёртвое, и нечего здесь индульгировать, выдувая в небо жалобные вопросы!
- Привет Лена. Как твоя смерть?
Он уселся на могилу, вынул из груди свёрток и водку. Выпил и закусил. И всё смотрел на фотографическую Лену, подгоняя скучный разум в дебри вангоговских подсолнухов.
Неизвестно, что кроется под этим разгорячённым лбом, и что видят глаза за этими подрагивающими веками. Возможно, Илья и Лена многое друг другу открыли и обьяснили, прогуливаясь вязким августовским летом. Всё возможно. Вот только ничего не осталось в памяти. А может, есть в нас некая скрытая система, которая занимает очень мало места, но помнит всё – всеобьемлющий микроформат!?
Над головой хрустнуло. Ворона вспорхнула. Илья проснулся. Наполнив тёплые карманы пальто руками, он двинулся в обратный путь, прислушиваясь к шуршанию шоссе как к ориентиру. «Хорошая она была. Но теперь она моя…» - Это слово он произнести не решился, но всё же продолжил, уже громко обращаясь к лежбищу тысяч тел. – «Любить возможно только химеру, которую мы способны нафантазировать. Всё остальное есть не любовь, а страх перед одиночеством и зависимость от устоев, соблюдая которые ты в любом случае будешь признан нормальным и нужным, даже если ты маньяк. Поэтому на сегодняшний день мёртвая девушка Елена порождает во мне любовь, которой не достаёт в мире живых. Я люблю её, она моя…»
Но вдруг он вздрогнул и остановился. Так он стоял долго, выжидая чего-то и прислушиваясь. Вокруг никого, только он и… Илья посмотрел на фотографию и нервно усмехнулся. Он спешил покинуть кладбище.
Но теперь его разум нёс тяжёлую ношу, он трещал по швам от впихнутого в него бледного голосочка, что вздохнул и прошептал: «И ты – мой».

2003 г.