June 23rd, 2009

Галковский.

В Интернете нашел и скачал всю книгу целиком(6,5 МБ) своего кумира юности Дмитрия Галковского «Бесконечный тупик». В 92-93 годах мы с однокурсником буквально вылавливали из прессы новые и новые отрывки из этого легендарного произведения и запоем читали его статьи. «Бесконечный тупик» до 1998 года целиком прочесть было нельзя, и он был рассыпан журналах в двадцати точно. Вот по этим отрывкам я и составлял мнение о Галковском. Но чем же он так завораживал?
Во-первых, это было абсолютное интеллектуальное приключение. Он был старше на несколько лет, уже прочитал Розанова, Хармса, Набокова, Соловьева, Ленина и т.д., нам же это все лишь предстояло. Во-вторых, стиль, его интимнейшая манера письма. Полное ощущение, что ты где-нибудь на кухне разговариваешь с близким другом, от которого у тебя нет никаких тайн. Галковский пишет о себе, об отце, о Розанове и Набокове так, что его персонажи становятся родственниками. Конечно, боль, страх, непонимание, оттого, что Совок действительно так обезобразил всех, настолько лишил чего-то важного, большого.
В общем, прошло больше 15 лет. Теперь начну воспоминать, что я любил из «Бесконечного тупика». Ну, вот, хотя бы это…

137

Примечание к №127
Пушкин и Гоголь это как солнце и луна.

Всё же луна самостоятельное небесное тело, хотя и светит отражённым светом. Величие Гоголя в том, что он (единственный) краешком выходил за мир Пушкина. Из этого "чуть-чуть" и возникло всё, использовав самого Пушкина как материал, инструмент.
Конечно, влияние Пушкина на Гоголя огромно. Ведь известно, что на сюжеты "Мёртвых душ" и "Ревизора" обратил внимание Гоголя именно Александр Сергеевич. И следовательно, в самом Пушкине содержалось гоголевское начало. Начало это - в ироничности пушкинской мысли. В "Евгении Онегине" легкая порхающая ирония, постоянное игривое отстранение от сюжета. Сложная форма поэмы заимствована у Байрона. (176) Но ведь для русских "Евгений Онегин" это начало литературы. И русская литература началась с иронии, полупародии. Сколько иронии в как будто простой и наивной "Капитанской дочке". Сейчас это уже и не заметно, всё забило Гоголем, вкус огрубился или, скажем так, ужесточился. Но затравка Гоголя - в Пушкине. Ирония на пустом месте, ирония как реминисценция западной, чужой, по мере развития всё более чужой, всё более чуждой (начинало хватать своего) культуры. Современники не видели трещины, не могли видеть. Время было эпическое. Такая тоска, такая тяга к эпосу, что и "Мёртвые души" сочли "Илиадой". Свято место пусто не бывает. И пародийную веточку ДНК, вплетенную в русскую идею Пушкиным, Гоголь реализовал с лихвой.
Пушкин - ироничен, насмешлив. Но при отсутствии самоанализа, то есть это стилизация. Уже ироничный материал взял Гоголь и возвёл своим гением в квадрат. Лёгкая, ненавязчивая ироничность Пушкина перешла в серьёзно сосредоточенную, упрямо-хохляцкую пародию Гоголя. В результате русская литература началась со зверского, бессмысленного хохота.
Пушкин - здоров, соразмерен. Но именно в этом здоровье и соразмерности - нарушение меры. Он слишком ясен и завершён. Вполне овладев европейской культурой, будучи ей искушённым, он начал с конца, дал отечественной культуре слишком законченный и высокий образец. Развитие могло идти только за счёт недопонимания и разрушения. Гоголь и выполнил функции нейтрализатора, расколол монолит на удобоваримые блоки. Именно с Гоголя начинается возникновение и развитие идеи порождения мира, идеи "строительства". Автор уподобляется Богу, творчество - творению, порождению мира, творение- произведение - мирозданию. Пушкин избежал этого, так как гений его был гением спокойным, подражательным. Менее всего Пушкин был романтиком. В определённый период он импровизировал романтизм, старался попасть в его уже созданный на Западе ритм. Проблемы порождения просто не возникало. В жизни Пушкина вообще не было и не могло быть "проблем", так как в нём и во всей его эпохе ещё отсутствовало самосознание. То, что можно принять за самосознание, - это свободный и радостный стиль, подражание Западу при его непонимании. Это как гениальный актёр, играющий Сократа, и сам Сократ. Такое соотношение.
Гоголь - уже порождение. Не самосознание, а сон сознания, тот сон разума, который ПОРОЖДАЕТ чудовищ. Объём мира Гоголя в некоторых измерениях намного шире пушкинского. Пушкин дал сюжет для "Ревизора", но Гоголь не просто использовал его, но и изобразил в Хлестакове самого Пушкина. Ведь Хлестаков это карикатура на Пушкина (185), попавшего в сходную ситуацию и подарившего сюжет Тряпичкину- Гоголю. Недаром Хлестаков говорит, что он с Пушкиным на дружеской ноге.
Пушкин превращается в персонаж гоголевского кошмарного сна. Полубессознательно Гоголь это сделал, а сделав - охватил Пушкина, поместил его в иной мир.
Без Пушкина и Лермонтов, и Тургенев, и Достоевский, и Толстой не осуществились бы, выразились бы совсем иначе. А Гоголь и без Пушкина всё же остался бы Гоголем, может быть, в ослабленном виде, без Хлестакова, но Гоголем.